Психолог Татьяна Кан — о том, почему пандемия сделала терапию модной, можно ли научиться управлять своими мыслями и получится ли починить «сломанного» ребенка.

В подкасте Reporter.kg эксперт рассказала о превращении психологии из маргинальной сферы в одну из самых востребованных профессий в Кыргызстане, объяснила суть когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) и дала практические советы по борьбе с тревожностью. Отдельно Татьяна Кан затронула больные темы: зависимость детей от гаджетов, кризис детской психологии и рост нейроотличий у нового поколения. Главный лейтмотив беседы — спасение от тревог современного мира лежит не в борьбе с эмоциями, а в их принятии и осознанном анализе собственных мыслей.

— Татьяна, ваш путь в профессию — классическая история, «чтобы понять себя»?

— Во многом да. Студентам-психологам часто говорят, мол, «психи сидят» на их факультете. Это грубо, но доля правды есть: часто люди приходят в профессию, чтобы разобраться со своей болью. У меня тоже были семейные истории, которые хотелось понять. Спасибо родителям: в 90-е они водили меня к детскому психологу, что тогда было чем-то невероятным. Это повлияло. Но до 2020 года психология в Кыргызстане не считалась полноценной профессией. Большинство моих коллег работали HR-менеджерами, коучами, тренерами. Консультирование было редким явлением.

— Почему именно 2020-й стал переломным?

— Пандемия. Люди остались один на один с собой, со своими проблемами, от которых раньше можно было убежать на работу или в бар. Спрос на терапию для взрослых взлетел. До этого более-менее востребованы были только детские психологи. Соцсети и медиа, конечно, поспособствовали популярности, но именно пандемия стала глобальным триггером.

— Ваше направление — когнитивно-поведенческая терапия. Что это простыми словами?

— Есть хорошая формулировка: «Не верьте всему, о чём вы думаете». Всё просто: событие → мысль → эмоция → поведение. Наша задача — разобраться с мыслями, навести в них порядок. Мы не оцениваем мысли как «хорошие» или «плохие». Мы проверяем их на реалистичность: насколько мысль соответствует фактам? Часто в них кроются «когнитивные искажения» — ошибки мышления. Например, «катастрофизация» или «прогнозирование негативного будущего»: «коллега косо посмотрел — значит, я всем не нравлюсь, карьере конец». Такая мысль вызывает тревогу и парализует, хотя она необъективна.

— Тревожность — главный запрос современности?

— Безусловно. Тревожные расстройства молодеют, они встречаются даже у детей. Мир этому способствует: мы тонем в потоке негативной информации, которая создает ощущение, что кругом опасность. Терапия — не волшебная таблетка, а инструмент самопомощи. Наша цель — научить клиента пользоваться этим инструментом самостоятельно. Иногда, в острых случаях, терапия должна идти рука об руку с медикаментозным лечением, которое назначает психиатр.

— А есть универсальные «лайфхаки» для снятия тревоги в течение дня?

— Самый главный — перестать с ней бороться. Тревога — базовая эмоция, она имеет защитную функцию. Чем сильнее сопротивление, тем больше она разрастается. Иногда нужно прямо разрешить себе потревожиться. Мой личный метод: я выделяю себе два дня на то, чтобы прожить тревогу — обсудить её, поплакать, позлиться. Через два дня обычно отпускает. Если говорить о физиологических симптомах (учащённое сердцебиение, суета), помогает замедление. Выйдите в тихое место, сконцентрируйтесь на медленном дыхании. По сути, это та же медитация, для которой курильщики используют перекур.

— Вы также работаете с детьми. Правда, что детских психологов не хватает? А почему?

— С детьми работать сложно не потому, что они сложные. Они прекрасны. Проблема в том, что ребёнок — не самостоятельная единица терапии. Часто родители приводят его с запросом «починить». Но проблема обычно не в ребёнке, а в семейной системе, в школе, в окружении. Можно добиться прогресса на сессии, но потом он возвращается в ту же среду, и всё идёт на спад. Детский психолог бессилен, если не вовлечена семья. От этого многие коллеги разочаровываются в профессии.

— Желание убежать из этой среды порождает зависимость от гаджетов. Что делать, если ребенок агрессивно реагирует на ограничения?

— Ребенок не выберет телефон, если взрослый предложит что-то лучшее — игру, искренний разговор, совместное время. Зависимость не возникает на пустом месте — это симптом проблем в отношениях, доверии, наличии дисциплины и интересов в жизни. Жестко отбирать телефон — это позиция не взрослого, а такого же ребёнка. Это провоцирует агрессию. С подростками всё должно быть продумано: резкие ограничения опасны. Нужно искать опору в другом значимом взрослом — тренере, старшем брате. И, конечно, начинать с себя: если родитель сам не выпускает телефон из рук, его требования теряют силу.

— Вы работаете с детской инклюзией. Почему так случилось?

— Я — мама нейроотличного ребёнка. Когда в три года у него проявились особенности (поздняя речь, истерики), мы столкнулись с непониманием системы. Это стало моей личной историей. Сейчас я управляю психологическим центром в школе, где мы адаптируем среду для детей с аутистическим спектром. Таких детей становится больше, и мир должен меняться, чтобы принять их. Это уже вопрос не отдельных семей, а всего общества.

— И последнее: в терапию приходят за спокойствием, в чем его найти?

— В названии моего подхода — терапия принятия и ответственности — уже есть ответ. Ключ — в принятии. Принимать всё, что происходит, и все свои чувства — грусть, злость, тревогу — без попытки немедленно от них избавиться. Взрослая жизнь по определению не может быть постоянно радостной, в ней много тревог и ответственности. Счастье — это не данность, а результат труда, в первую очередь — труда по принятию самой жизни во всех её проявлениях. Иногда можно просто погрустить — и это тоже нормально.

Беседовала Яна Крайнюкова