Эркин Болжуров — известный фотограф, фотохудожник и оператор, который по праву вошел в историю кыргызской фотографии.

Он десять лет был официальным фотографом президентов, работал с Актаном Арым Кубатом, получил международное признание: его фотокартины выставлялись во Франции и Японии, а также хранятся в частных коллекциях. Долгие годы он работает в Музее изобразительных искусств имени Гапара Айтиева.

В этом интервью он рассказывает о фотографии и кино, о своей работе в Белом доме и Музее, а также о возвращении к живописи.

Вы выросли в селе. Откуда в вашей жизни появилась фотография?

Когда у меня спрашивают, откуда это все — мальчик, выросший в селе, и фотография, — я начинаю всегда так. Когда мы с братишкой были еще маленькими, наши дяди занимались фотографией.

Дяди закрывались в комнате и не пускали нас. Но один раз они все-таки нас впустили, и я увидел что-то космическое — темная комната, красный фонарь, фотоувеличитель. Дяди клали бумагу в воду, как мне тогда казалось, и на бумаге вскоре появлялись мы. Они все время снимали нас.

Меня воспитывали бабушка с дедушкой, и игрушек у меня почти не было. Дядин фотоаппарат был для меня как игрушка. Похоже на паровоз? Я игрался на шырдаке, катал по его орнаментам камеру. Видимо, эти образы и остались во мне.

Моим первым фотоаппаратом была «Смена», он появился у меня благодаря двоюродному брату Сагыну, который жил в городе. Он зарядил его черно-белой пленкой, и я, деловой восьмиклассник, взял его с собой в школу — фотографировать девочек. Правда, из всех 36 кадров нормальным оказался только один, на всех остальных видно было лишь черные-черные силуэты. Потому что, как потом выяснилось, я поставил неправильную выдержку.

Как вы пришли к профессиональной фотографии?

Когда мне было 18 лет, я собирался поступать во Фрунзенское художественное училище, но в это же время отца внезапно не стало… Я думал, что все, теперь мне нужно работать, помогать маме, поднимать младших сестер и брата. Но моя мама настояла: «Лучше помучаемся немного, но ты отучись». И оказалась права. Я поступил в училище, в отделение живописи. Примерно в это же время мне посчастливилось устроиться на работу в Театр оперы и балета, в группу мимического ансамбля, или миманс.

Мимический ансамбль — это труппа артистов в музыкальном театре, которые не произносят реплик, а участвуют в массовых сценах, пантомимах и эпизодических ролях.

Это была какая-то другая жизнь! Сегодня мы солдаты Петра I, завтра джигиты Манаса, каждый раз для нас отводились новые роли — в то время постановки в театре были каждый день, кроме понедельника. Для меня самым красивым спектаклем был «Кармен», в котором мы играли тореадоров.

Сейчас мои сыновья Адилет и Азамат служат артистами этого же театра. Я очень горжусь ими, стараюсь посещать все их спектакли, фотографировать и снимать на видео. Не скажу, что это мое влияние. Скорее, жизненные обстоятельства и их личный выбор.

После окончания училища я записался на годичные курсы для салонных фотографов в объединение «Салют» и стал профессиональным фотографом третьего разряда. Поскольку я пришел к профессиональной фотографии после изучения живописи, не в обиду другим, но я ставил себя чуть выше тех, кто закончил просто фотокурсы — у меня другое видение света, цвета. Фотоаппарат для меня как кисточка для художника. Что бы я ни фотографировал, я старался относиться к этому как к картине. Есть те, кто фотографией занимается в качестве ремесла: снимает людей для документов и семейных альбомов, к примеру, а есть фотохудожники. Нужно разделять эти понятия.

Что вы больше всего любите фотографировать?

Я люблю фотографировать детей, стариков и природу. Думаю, из-за того, что вырос в селе. У меня была задумка сфотографировать своих односельчан, друзей и ровесников моего отца. Его не стало в 46 лет, поэтому я запомнил его в этом возрасте. Тогда 46-летние ощущались для меня совсем взрослыми, но, когда мне самому столько исполнилось, я не почувствовал, что стал взрослее.

Я помню, как встретил друзей отца в селе. Приближался закат, и солнце теряло свою силу. Закатное солнце придало этим старикам, их загорелым морщинистым лицам живописный оранжевый цвет. Я бы сфотографировал их и там же, в нашей школе, устроил бы выставку.

В одном из старых интервью я как-то сказал, что, видя хорошую фотографию, от которой получаешь кайф, я сожалел о том, что этот кадр сделал не я. Теперь такого чувства у меня нет. Я считаю, что хороший кадр — это оказаться в нужном месте в нужное время, когда и солнце светит именно так.

Мне в целом нравится делать портреты. Знаете почему? Вечером после занятий в училище я бежал на работу в театр, времени ходить на этюды у меня не было. За полчаса до выхода я успевал только набросать автопортрет, глядя в зеркало. Видимо, в этом и заключается ответ.

Вы работали в Белом доме. Каково это — снимать президентов?

Почти 10 лет я проработал в Белом доме официальным президентским фотографом. Нас называли «личниками». Было страшно — вдруг что-то не так снимешь, вдруг разозлишь президента. Я вспоминаю один случай, о котором позднее даже писали в газетах. Тогда нужно было фотографировать голосование, и мы договорились, что снимать этот момент, когда кладут бюллетень, буду я один. Я как раз привез из Америки новый цифровой фотоаппарат. Все начинается, а я вдруг вижу, что батарейка мигает красным. Я начинаю паниковать — сумку с запасной батарейкой я оставил в учительской. Решаю проскочить мимо охраны. Одну ногу я просунул за дверь, а второй случайно ударил Аскара Акаева в голень. И для меня, и для него это было неожиданностью. Я в страхе проронил ему: «Кечиресиз» и побежал дальше. По дороге думал, что все, он меня уволит. Но на следующий день ничего не произошло.

Когда меня спрашивают, каково это — быть фотографом президентов, я рассуждаю так: если мне суждено работать с вами, значит, я должен найти в вас какие-то положительные, человеческие черты. Сейчас это не президент, это мой объект съемки. Поэтому я никогда не фотографировал их с нелицеприятных сторон. И в дальнейшем, если у меня просили снимки, которые могли бы их скомпрометировать, я отвечал, что таких у меня нет.

Как вы пережили переход с пленки на цифру?

Вы знаете, когда появились первые цифровые фотоаппараты, я долгое время не признавал их. Я смотрел на групповые снимки и видел, что лица у всех в кадре одинаковые. В реальной жизни не так: кто-то желтее, кто-то краснее. На пленке же, я утверждал, заливаемая фотоэмульсия ложится по-разному, из-за чего кадр выглядит гораздо естественнее. Лица живописные, а не мертвые. Мы шутили, что хорошую фотографию можно сделать и на «Смену», и на самый крутой фотоаппарат, и даже на тазик, просто нужно проделать в нем дырку.

Камера-обскура (в переводе с латыни — «темная комната») — это простейшее оптическое устройство, которое проецирует изображение на плоскость через маленькое отверстие, без использования линз.

Но со временем я все-таки перешел на цифру — раз технологии идут вперед, почему я должен снимать на тазик? Почему бы не воспользоваться возможностью снимать быстрее? А во время работы в Белом доме нужно было фотографировать и быстро выдавать материал прессе. Бывало, что гости просили у меня фотографию, а пленка уже закончилась. Приходилось делать вид, что я что-то щелкаю.

С приходом цифровых технологий было очень больно вспоминать, как все эти вещи мы делали вручную: вытравливание букв и их покраска, например, на пригласительном билете, занимали целый день. Как мы радовались, что все получалось после многочасовой передряги. А сейчас достаточно нажать кнопку на принтере.

Вы много работали в кино с Актаном Арым Кубатом. Что фотограф делает на съемочной площадке?

С Актаном Арым Кубатом мы родом из соседних сел, но до поступления в художественное училище мы никак не пересекались. А уже много позже, почти через 10 лет, он пригласил меня: «Я снимаю полнометражный фильм, хочу, чтобы ты со мной работал». Сначала я испугался: почему именно я? Но после решил, что, прежде чем пригласить меня работать в его дебютном фильме, он ведь хорошо подумал. К тому времени я уже работал в музее и сделал персональную выставку в магазине для профессиональных фотографов «Зенит». И раз уж он хорошо подумал, в чем тогда заключается моя задача? В том, чтобы не подвести его.

Однажды у меня спросили: «Что фотограф делает в кино?» Оператор снимает, звукооператор записывает звук, режиссер командует, а фотограф?

Фотограф делает самые первые кадры. Выбор локации — нужно отснять все места, в которых будут играть актеры. Выбор актеров — если актеру предлагают, к примеру, роль коварного человека, мне нужно это из него вытащить. Актан до недавних пор не работал с профессиональными актерами. Это были люди, сами по себе живущие ту роль, которую мы искали, для них не нужно было придумывать образ. Документирование съемочного процесса. По этим фотографиям впоследствии Актану было очень удобно проводить мастер-классы. И, конечно, мы всегда делали фотоэкспозицию перед премьерой. Зритель приходил на премьеру, видел афишу, видел фотографии и до просмотра самого фильма был к нему психологически готов.

Таким образом мы с Актаном отсняли почти все его фильмы. У меня была 100% свобода во время съемки и свое видение, мои фотографии также могли существовать как кинокадры. Хотя иногда мне хотелось не только фиксировать кадры, но и запечатлевать жизнь, движение. Я смотрел, как снимает Хасан Кыдыралиев, оператор, и завидовал ему. В дальнейшем у меня все же было несколько операторских работ. Но операторская работа вызывала между мной и Актаном много недопониманий, а ко мне как к фотографу у него не было претензий. Я мечтал стать оператором, но не настолько, чтобы бросить фотографию.

Фильм «Бешкемпир» получил широкую известность во Франции, его регулярно рекомендуют как выдающийся фильм о взрослении. Иногда люди негодовали: «Это же уят! Зачем выставлять кыргызов в таком свете?» Я всегда его защищаю — Актан показывал действительность. То, через что проходит любой человек по мере взросления. Помню, во время премьеры к нам с Хасаном подошли французы и спросили: «Слушайте, как вы, находясь там, сняли фильм о нас? Ведь мы тоже так делали в детстве!»

Для меня настоящее кино — это жизнь. Если по сценарию мы снимаем, к примеру, топозчу, это действительно должен быть человек, который разводил яков, прежде чем мы пришли к нему. Не актер, которого поселили в отеле, сделали ему грим топозчу и сказали отыгрывать роль.

Я благодарен Актану за то, что познал кино. Говорят, если однажды ты придешь в кино, ты надолго заболеешь им.

Вас называют человеком, вошедшим в историю кыргызской фотографии. Как вы относитесь к признанию и наградам?

Знаете, в детстве у меня было мало вещей, но я и не придавал этому значения. Я помню, мне купили новые туфли: черные, лакированные. А я стеснялся приходить в них в школу, они казались мне слишком яркими. Я специально покрывал их пылью и ходил так. Может быть, из этого страха быть слишком заметным и выросло мое отношение к признанию — я не ощущаю себя таким фотографом. Я не ощущаю, что вошел в историю кыргызской фотографии.

Но я думаю, что внимание, награды, хорошая зарплата все равно важны для внутреннего стимула человека. Кто-то должен сказать тебе, что ты на правильном пути.

Самую значимую награду я получил от Чынары Жакыповой, председателя фонда «Сорос-Кыргызстан», когда она в поддержку фотографов Кыргызстана организовала конкурс. На этом конкурсе я выиграл гран-при, 1000 долларов. Но деньги мы так и не получили. Потому что Чынара Шаршеевна решила: если я получу приз деньгами, что я сделаю? Потрачу их куда-то не туда. И, раз уж все это для развития кыргызского фотоискусства, я получил свой приз в виде пленочного фотоаппарата Canon EOS 5. Он стоил тогда 1800 долларов — почти в два раза больше изначальной суммы приза.

В первые дни я вообще не ощущал, что у меня крутая камера. Приходит ко мне как-то Володя Пирогов, который занял первое место на этом конкурсе и получил камеру классом ниже. Говорит: «Дай посмотреть!» Когда он понял, что особого восхищения у меня нет, он предложил продать ее. Володя очень хорошо разбирается в фототехнике, так что после его слов я начал осознавать, какая крутая камера мне досталась.

Вы много лет работаете в Музее изобразительных искусств. Что он для вас значит?

Почему я здесь столько лет? Может быть, я изначально пришел сюда потому, что через музей был близок к живописи, хотя сам и не стал писать. У меня была возможность посмотреть, полюбоваться, покритиковать. Мне было важно работать в музее.

Я фотографировал музей, продолжаю фотографировать все события, что у нас проходят, занимаюсь оцифровкой нашей коллекции. В этом году мы оцифровали всю графику. Благодаря, конечно, Жыпаре, заведующей отделом графики. Это было страшно — здесь столько тысяч графических работ! Сейчас мы работаем над оцифровкой живописи. Это, конечно, гораздо тяжелее: все картины разных размеров, в разных местах, нужно несколько человек, чтобы снять картину, сфотографировать, вернуть на место.

Есть ли у меня любимые работы в музее? Из скульптур моя любимая — это, наверное, фигурка балерины Айсулуу Токомбаевой. Из картин мне нравится «В отряд к Фрунзе» Кожахметова.

Когда доводится зайти в хранилище музея, увидеть работы, которые не выставлялись, когда берешь такую работу в руки, чувствуешь, что это возможность прикоснуться к чему-то великому, приобщиться к этому.

Сейчас вы возвращаетесь к живописи. Что вам в ней близко?

Мне нравится, когда масляная краска не пишется, а лепится мазками. Когда я учился, мне нравилась манера писания Репина, Сурикова, Архипова… Я не пытался копировать их. Я замечаю, что многие учащиеся живописи перенимают почерк своего учителя. Мне в этом плане повезло: после возвращения из армии я попал в младшую группу, что меня изначально смущало. Но агай нашей группы Күлчоро Керимбеков ставил нам задачи на каждую постановку, а как ты подойдешь к этой задаче, его не волновало. Он не вмешивался в это, и как итог: 18 учеников — 18 почерков.

Думаю, что, будь у меня возможность, я бы не стал бросать живопись почти на 30 лет. Поэтому сейчас я стараюсь постепенно вернуться к ней и отхожу от фотоаппарата. Может, это останется делом для души. В свободное время я стараюсь приходить в мастерскую к своему другу Жакшыбеку, который, как мне кажется, очень хорош в живописи и этюдах. С его разрешения я пробую копировать некоторые его работы. Иногда он говорит мне, что я уже готов выходить из мастерской и писать этюды. А я выхожу, вижу небо, вижу асфальт и не знаю, какие краски мне подобрать.

Повлияла ли фотография на вашу живопись?

Иногда, когда я не могу остановиться на час и написать этюд, я делаю кадр с мыслью, что допишу этюд с него. Я настолько долго занимаюсь фотографией, что не могу не видеть кадр. А нужно видеть будущую картину. Но работать с чистым холстом у меня не получается, мне нужно оттолкнуться от сделанного кадра. Еще в тот момент, когда я ребенком игрался с камерой на шырдаке, фотография заключила меня в свой кокон, из которого, может быть, нужно вырваться.

Вы спрашиваете, кем бы я стал, если бы не был фотографом? Думаю, я бы стал фотохудожником.

Наверное, самое важное я все же не рассказал, потому что многое просто не относится к этой части моей жизни. Как говорит Актан: «Я не переживаю, я проживаю». Думаю, это про меня. Если измерять жизнь не годами, а всем, что я сделал, получается, что я один человек, проживающий несколько жизней.

Рубрики: Культура, Новости

Теги: музей